Герой Севастопольской обороны: Станислав Адамович Конаржевский

Герой Севастопольской обороны: Станислав Адамович Конаржевский

 

Генералитет Российской императорской армии и флота (www.rusgeneral.ru)
Генералитет Российской императорской армии и флота (www.rusgeneral.ru)

Дворянский род Конаржевских ведет свое начало с Браславщины и имеет давнюю историю. Отец будущих контр-адмиралов Адам Конаржевский отдал своих сыновей, Ивана и Станислава, в кадетский Морской корпус в Петербурге, когда им было 11-12 лет. Станислава (1830-1908) направили служить в Черноморский флот, а Иван (1831-1887) служил на различных кораблях на Балтике. Сыновья Ивана Конаржевского, Александр и Иван, также стали офицерами Военно-морского флота. Они прожили по 35 лет и были похоронены вместе с отцом в деревне Оборок Молодечненского района.

 

 

Севастополь был объявлен на осадном положении 13 сентября 1854 года. Его гарнизон в то время насчитывал всего 7 тысяч человек. А к городу приближалась 60-тысячная армия противника, которая включала в себя французские, английские и турецкие войска. Чтобы не пропустить вражеский

11 сентября у входа в бухту были затоплены 7 кораблей Черноморского флота. С них была снята на сушу часть орудий из экипажей сформировано 19 батальонов, что усилило гарнизон до 20 тысяч. Через неделю прибыло сухопутное войско, и число защитников города дошло до 35 тысяч.

5 октября противник начал первую бомбардировку города с моря и с суши, но русская артиллерия подавила почти все его сухопутные батареи и повредила несколько кораблей, заставив флот отойти. В тот день пароходо-фрегат «Крым», на котором служил Конаржевский, вместе с несколькими кораблями Черноморского флота вел огонь из бухты по осадным укреплениям неприятеля.

Вообще, пароходо-фрегаты нашли в Севастополе самое широкое применение. Они стреляли с якоря, на ходу, днем и ночью. В целях дезориентации противника русские пароходы маневрировали в различных районах бухты, вели огонь с разных дистанций и подходили к назначенным позициям разными курсами.

В то же время они и сами подвергались обстрелу с вражеских позиций и получали повреждения. За несколько месяцев обороны Конаржевский, который командовал корабельной батареей, приобрел боевой опьгг и закалился как боец.

После обстрела 5 октября противник не решился на штурм и перешел к длительной осаде. В ежедневной артиллерийской перестрелке прошла зима.

В середине февраля моряки затопили еще 16 кораблей, с которых выгрузили на берег все орудия и корабельное имущество. Из моряков сформировали дополнительные батальоны Для защиты города.

28 марта противник предпринял вторую бомбардировку, которая продолжалась без перерыва днем и ночью. Потери русских были большие, требовалось подкрепление. 4 апреля Конаржевский вместе с группой матросов изъявил желание защищать Севастополь на суше.

И вот теперь неподалеку на пристани его ждали подчиненные. Никто из них не обращал внимание на гул канонады изза горы. Снаряды сюда не долетали. Кое-кто сидел на чем попало, покуривая трубочку, а некоторые уже вовсю заигрывали с женщинами, торговавшими блинами, лепешками и квасом.

Завидев лейтенанта, унтер-офицер подал команду и стали строиться.

–  Ну что, братцы, я только что прибыл из штаба с назначением, –  объявил Конаржевский перед строем, –  нам приказано идти на четвертый бастион. Там будет наш боевой пост.

Он заметил, как стали серьезными лица матросов. Четвертый бастион был наиболее опасным и прославленным пунктом Севастополя, особенно в первый период борьбы. Он находился на холме за Театральной площадью и составлял центр обороны Городской стороны. Там ближе всего неприятель подвел свои траншеи, там была самая большая потеря в людях, там чаще всего бывали схватки с врагом. Французы и англичане сконцентрировали напротив него большое количество артиллерии и методично обстреливали укрепления. Защищали бастион преимущественно моряки.

Построив матросов в три колонны, лейтенант повел свой маленький отряд к месту назначения. Они медленно поднимались по Екатерининской улице, и чем дальше шли, тем безлюднее становилась дорога.

Моряки пробрались через несколько баррикад и вышли в пространство, куда иногда долетали снаряды. По обе стороны стояли здания с выбитыми стеклами, заколоченными дверьми и пробитыми крышами. Обезображенные бомбардировкой, они все-таки были прекрасны и грациозны, хотя у некоторых из них были отбиты углы, а в каменных стенах кое-где засело по 2– 3 ядра.

Местами дома насквозь, от крыши до подвала, были пробуравлены ракетами, которые по пути своему исковеркали мебель, зеркала, рояли, статуэтки и прочие предметы роскоши и комфорта.

Отряд шел по мостовой, изборожденной и взрытой снарядами. Под ногами валялись ядра и чу1унные обломки. Все громче становились орудийные выстрелы.

Моряки двигались молча. Лишь изредка, когда мимо них пробегали солдаты с носилками, на которых лежали раненые, кто-нибудь из матросиков крестился и вздыхал: «Может, и нас, братцы, скоро так понесут».

Впрочем, ни у одного из них даже мысли не появлялось повернуть назад. Они уже видели кровь и смерть, слышали ужасный свист пролетающих осколков от бомб и жужжание пуль, не раз ощущали рядом с собой сотрясающие удары ядер.

Они уже знали, что такое война, теперь шли навстречу новым испытаниям с единственным желанием – бить врага. У всех у них впереди была неизвестность, но у каждого из них была своя судьба.

Отряд остановился под горой, где в нескольких полуразрушенных зданиях располагался пехотный батальон. Здесь Конаржевский оставил своих подчиненных, решив сначала выяснить обстановку, а уж потом вести людей. С собой он взял лишь своего денщика для связи.

По дороге, круто забирающей вверх, они добрались до большой площадки, обставленной с трех сторон валом и турами (огромными корзинами, наполненными землей).

В амбразурах на платформах стояли чугунные пушки, возле которых сидели матросы. Пушки не стреляли. Но это был не четвертый бастион, а Язоновский редут.

Дальше их путь лежал по траншее, огибающей справа редут. Конаржевский уже собрался нырнуть в траншею, когда позади него раздался насмешливый голос: «Здорово, лейтенант!» Он обернулся.

К нему шел, протягивая руку, белобрысый лейтенант Лазарев, балагур и весельчак. Они учились на одном курсе в Морском корпусе. Офицеры обменялись рукопожатиями.

  • Куда курс держишь, Стас? – спросил Лазарев.
  • На четвертый бастион, – ответил Конаржевский, радуясь, что встретил знакомое лицо.
  • Ну так это рядом. Заходи, когда освободишься. А может, и я к тебе забегу. Как там на флоте?
  • В экипажах людей осталось вполовину, но продолжаем стрелять, – гордо заявил Конаржевский, давая понять собеседнику, что и на кораблях воюют.
  • Ладно, беги на свой бастион, потом договорим. И тебе мой совет: почаще кланяйся. Удаль здесь не нужна, и так из-за нее много людей потеряли.

В подтверждение этих слов раздался голос сигнальщика «мартела!», и над головами офицеров с диким воем пролетела бомба. Они пригнулись. Снаряд разорвался неподалеку. Неприятель начал обстрел.

Конаржевский с денщиком побежали по траншее и через несколько минут добрались до места. Бастион представлял собой большое пятиугольное пространство, изрытое воронками от снарядов, окруженное земляным валом с бруствером и турами.

На каждой стороне находились батареи из пяти пушек. Орудия молчали, хотя около них суетились люди под валами виднелись входы в блиндажи и землянки.

Блиндаж начальника 2-го отделения оборонительной ли нии, центром которой являлся 4-й бастион, представлял собой небольшую хижину с земляной крышей в два наката. Внутренность была чисто прибрана.

Справа у стенки стояла кровать с аккуратно заправленной постелью, посредине –  стол с двумя стульями. В нишах – хозяйственная утварь. Стены оклеены обоями. На дощатом полу – потертый коврик. За столом сидел морской офицер с большими усами на усталом лице.

— Капитан-лейтенант Реймерс, Владимир Константинович, –  представился он, выслушав доклад Конаржевского. Потом встал, открыл дверь и крикнул: – Левков!

Через минуту в проеме двери стоял здоровенный унтерофицер.

— Вот что, Левков, – сказал капитан-лейтенант, – через полчаса к нам придет пополнение. Матросы. Распредели их по батареям и по блиндажам. Канониры есть, лейтенант?

У нас сейчас все матросы умеют стрелять из пушек, ответил Конаржевский. И он тут же отправил денщика за своими подчиненными.

— Начальник 2-го отделения генерал Баумгартен отсутствует уже две недели по причине болезни ног, – сообщил Реймерс. – Временно его заменяет капитан 1-го ранга Микрюков. Но он сейчас на 3-м бастионе. Так что инструктировать тебя буду я.

— Расположишься в соседнем, офицерском, блиндаже, –  продолжил разговор Реймерс. – Сегодня обживайся, отдыхай, а завтра с утра – на вахту. У меня из шести офицеров осталось три, ты –  четвертый. Примешь батарею по правому борту. Порядок у нас заведен следующий: два вахтенных офицера стоят один на левом, другой на правом фасах. При каждом – сигнальщик с трубой, который следит за неприятелем и дает знать о его действиях, чтобы мы могли вовремя открыть огонь в нужном направлении. Без надобности за бруствер не высовываться. И всегда помни, лейтенант, приказ Нахимова в котором он напоминает о священной обязанности каждого офицера: заботиться о личном составе. Следи, чтобы при вражеских обстрелах ни одного человека не было на открытых местах без дела. Только при крайней необходимости. При сильном обстреле гони всех в блиндажи и закрытые места, кроме прислуги у пушек, да и то неполной. Любопытство да удаль к добру не приводят. И не увлекайся частой пальбой. Слышишь, ни наши батареи, ни Язоновские не стреляют. Пороха и снарядов не хватает. Не подвезли еще. Ядра неприятельские, что сюда попадают, и те используем. У каждой пушки – неприкосновенный запас в 10 картечных зарядов на случай штурма противника. Ну вот, инструктаж ты получил, а что неясно – спросишь. Ты с какого корабля?

— Пароход «Крым».

— А я был старшим офицером на «Урииле». Затопили его еще в сентябре. С тех пор я на 4-м бастионе. Правда, в феврале отзывали на несколько дней. Командовал «Ростиславом» при потоплении второй группы кораблей.

Капитан-лейтенант погрузился на несколько минут в молчание, глаза его затуманились. Конаржевский понимал его. Моряки тяжело воспринимают гибель своих кораблей.

Лейтенант уже хотел уходить, но Реймерс не отпустил его, а предложил выпить чаю. Видно, он соскучился по свежему человеку. Его денщик принес чайник и черствые булки, и они еще с полчаса беседовали на разные темы.

Офицерский блиндаж был просторнее, чем у начальника отделения, но попроще. Ковра и обоев не было, однако стены, потолок и пол также обшиты досками.

На одной из трех коек спал, отвернувшись к стене, морской офицер. За столом сидели два пехотных офицера и ели гречневую кашу с котлетами. Перед ними стояла бутылка вина.

— Присаживайся, моряк, отобедаешь с нами, –  сказал пол­ный лысоватый штабс-капитан.

Конаржевский согласился, и за едой они познакомились. Фамилия одного из офицеров была Бульмеринг, он занимался инженерными и минными делами. Его сотрапезник – штабс-капитан Дельсаль – командовал батальоном, который дежурил на бастионе и занимался земляными работами. На звук голосов проснулся морской офицер.

— А, пополнение, – проговорил он хриплым голосом и протянул руку: – Лейтенант Львов.

Как оказалось, он тоже выпускник Морского корпуса два года старше курсом. После обеда за папиросой они разговорились. Львов находился на бастионе уже четыре месяца командовал батареей по левой стороне.

–  Первые месяцы на бастионе был ужасный беспорядок Блиндажей ни для команды, ни для офицеров не было. Внутреннее пространство было в ямах, потому что землю для исправления бруствера брали тут рядом с пушками. Везде валялись ядра и осколки от бомб. Но однажды пришел Нахимов, отругал Реймерса и приказал привести бастион в порядок. И что ты думаешь? За две недели с помощью инженеров было сделано 6 блиндажей, земля выровнена, бомбы, ядра, осколки подобраны в кучи. И все это делалось под обстрелом неприятеля. Нахимов похвалил. «У нас в Черном море невозможного нет», –  сказал он.

С тех пор на бастионе заведен морской порядок. Каждую ночь мы исправляем то, что враг разрушил за день. Восстанавливаем бруствер, исправляем подбитые орудия и станки, а если нужно, меняем их. А утром затемно прибираем территорию. Снаряды и осколки собираем в кучу.  «Склянки» у нас бьют, как на корабле. Матросы шапки перед офицерами не снимают, что удивляет пехотных начальников. Из землянок людей вызываем корабельными сигналами. Перед выстрелом даем команду: «Пушку к борту!» Вот так и живем в ожидании штурма, да противник никак не решится.

– Хочу пройтись по бастиону, –  предложил Конаржевский.

–  Идем, –  согласился Львов.

Солнце уже спускалось к закату. Обстрел со стороны неприятеля был вялый. Каждый снаряд сопровождался криками сигнальщиков: «пушка!», если летело ядро, и «мартела!», если летела бомба.

Офицеры прошлись вдоль бруствера по периметру бастиона. У передовой батареи Конаржевский остановился и выглянул в амбразуру. Впереди, чуть ниже, на исходящем углу бастиона располагалась еще одна батарея. «Люнет Костомарова, –  пояснил Львов, –  самое опасное место».

Внизу, опоясывая бастион, шли окопы. «Ложементы, –  продолжал разъяснять Львов, –  когда нет бомбардировок, там дежурит пехота, на случай штурма противника». Дальше, к югу, на расстоянии около 150 метров, видны были вражеские укрепления. Офицеры вернулись в блиндаж и еще долго вели разговоры, вспоминая былые времена.

Когда утром денщик разбудил Конаржевского, было еще темно. Львов был уже на ногах. Они позавтракали и поднялись к брустверу. На бастионе горели костры и всюду сновали люди. Солдаты и матросы таскали мешки с землей, восстанавливая разрушенные и обвалившиеся места бруствера. Внизу под холмом слышались скрип телег и ржание лошадей. Это подвезли снаряды и порох.

Конаржевский подошел к своему боевому посту, принял доклад сигнальщика и приступил к несению вахты. Начинался его первый из 150 дней боевой службы на передовой. Для него начиналась война, которой он еще не знал.

Здесь надо было не то восторженное геройство, которого едва хватает на несколько часов битвы в открытом поле или на море, а закаленное, постоянное, не знающее ни отдыха, ни устали. Тут нужно было терпеливое, железное мужество, которое без обольщений видит смерть ежеминутно, прямо в глаза, день за днем, месяц за месяцем, в постоянных трудах и лишениях.

Днем на бастион прибыл Нахимов. Он подъехал на своей казацкой лошадке и поднялся по горе к укреплениям. Неторопливо прошелся по бастиону, здороваясь со всеми, как с офицерами, так и с рядовыми.

Адмирал остановился около Конаржевского и после доклада спросил:

  • Новенький?
  • Вчера прибыл, ваше превосходительство.
  • Где служили?
  • Пароход «Крым»
  • Были при Синопе?
  • Так точно.

Нахимов помолчал немного, вспоминая, и вдруг усмехнулся:

  • А это не вы, молодой человек, доставили мне раненого Османа-пашу, которого бросили подчиненные?
  • Я, ваше превосходительство, вместе с матросами.
12S

 

Это было 18 ноября 1853 года. Когда три парохода под командованием вице-адмирала Корнилова прибыли на Синопский рейд, сражение заканчивалось.

Эскадра Нахимова расправлялась с последними уцелевшими батареями и судами противника. Разбитые и полуразрушенные турецкие корабли горели. Заряженные орудия, раскалившиеся от страшной жары, палили ядрами, а по мере того, как огонь достиг крюйт-камер, суда противника взрывались одно за другим.

Горящие обломки представляли опасность для русских кораблей, стоявших не далее трехсот метров. В случае внезапного изменения ветра русской эскадре грозили пожары, а это привело бы к серьезным последствиям. Поэтому всю ночь пароходы отводили турецкие корабли к берегу, а русские – к морю.

Мичман Конаржевский руководил командой, которая на шлюпке осматривала уцелевшие неприятельские суда, перевозила пленных и заботилась о раненых.

Когда он с группой матросов поднялся на борт полузатопленного турецкого флагмана, то среди трупов обнаружили истекающего кровью Османа-пашу, командующего турецким флотом. Ему оказали первую помощь и немедленно доставили Нахимову.

В тот же день мичман Конаржевский был произведен в лейтенанты и награжден годовым окладом жалования.

–  Ну-с, лейтенант, надеюсь, вы и на суше будете достойно выполнять свои обязанности, – сказал Нахимов, прерывая воспоминания Конаржевского. – Берегите людей и помните, что жизнь каждого солдата, матроса и офицера принадлежит Отечеству.

Потом еще в течение часа его высокая сутуловатая фигура в полном адмиральском облачении с золотыми эполетами появлялась во всех концах бастиона. А впереди него катилось восторженное «Павел Степанович идет!» Безмерна была любовь защитников Севастополя к Нахимову.

В тот же день радом с Конаржевским в гребень бруствера ударило ядро. Его засыпало землей и камнями, сигнальщика ранило.

–  Ну вот твое первое боевое крещение, лейтенант, –  только и сказал Реймерс, когда Конаржевский сменился с вахты.

В начале апреля неприятельский огонь постепенно стал ослабевать и постепенно, незаметно перешел в такую перестрелку, которая обыкновенно велась между противниками.

Оценив результаты бомбардировки, англо-французское командование отказалось от штурма города и приступило к методичному, повседневному обстрелу Севастополя и упорному продвижению своих осадных работ к русским позициям.

Вообще вся севастопольская эпопея являлась непрерывной дуэлью между Крепостной и осадной артиллерией. Ежедневно на город обрушивались сотни и тысячи вражеских снарядов русские пушки отвечали, хотя и меньшим количеством выстрелов, но точнее. Иногда перестрелка стихала, затем   усиливалась. И так изо дня в день.

Через неделю Конаржевский перестал обращать внимание на свист пуль, разрывы бомб и глухие удары ядер. Теперь он мог по траектории полета снаряда определять, куда тот упа дет.

Ежедневное исправление разбитых брустверов и блиндажей, ремонт подбитых орудий и станков стало его обыкновенной привычкой. И все это шло под неприятельским обстрелом.

Чувство самосохранения, присущее каждому человеку, притупилось, и он уже с безразличием относился к возникающей иногда мысли о смерти. Вся его деятельность была подчинена лишь одному –  правильному исполнению своего долга. Честь морского офицера стала для него превыше смерти.

25 мая все без исключения неприятельские батареи открыли огонь по Севастополю. Артиллерийскому обстрелу подверглась вся оборонительная линия города.

26 мая бомбардировка продолжалась с неослабевающей силой. В этот день Конаржевскому пришла первая удача. Метким огнем его батареи был взорван пороховой погреб противника. Взрыв был такой сильный, что обломки этого склада долетали до наших укреплений. Крики «ура!» пронеслись по бастиону.

Генерал Шульц, вступивший днем раньше в командование 2-м отделением оборонительной линии, лично поздравил лейтенанта. На следующий день Конаржевский был представлен к награде – ордену Святой Анны 3-й степени.

Активное противодействие севастопольцев в районе 4-го бастиона заставило противника пересмотреть и изменить свои первоначальные планы. Несмотря на то, что здесь до русской оборонительной линии было ближе, чем в любом другом пункте, надежда на успех в этом районе была значительно ослаблена.

Главным направлением был признан Малахов курган –  главный пункт русской обороны на Корабельной стороне.

26 мая в течение всего дня и следующей ночи противник, неся огромные потери, сумел захватить Селенгинский, Волынский редуты и Камчатский люнет –  небольшие укрепления перед Малаховым курганом, но большего достичь не смог.

Тем не менее командование коалиционных сил не отказалось от своего намерения.

Сделав небольшую передышку, французы и англичане утром 5 июня начали четвертую бомбардировку Севастополя Она продолжалась целый день с суши и с моря.

Когда стемнело, обстрел усилился. Все неприятельские батареи стреляли почти непрерывно залпами, русские отвечали усиленным огнем. Выстрелы слились в один общий гул. В город и на укрепления с визгом, шумом и грохотом летели огромные ядра и гранаты.

Бомбы и ракеты бороздили небо, описывая огненные радиусы. Осколки сыпались со всех сторон. День был удушливый, а ночь жаркая от огня и пожаров.

Русские работали всю ночь, не теряя буквально ни одной минуты. Но и ночью бомбардировка не прекратилась.

Рев орудий и грохот взрывающихся бомб и ракет то ослабевал на некоторое время, то снова усиливался.

6 июня противник начал штурм Корабельной стороны. Од­новременно неприятель сосредоточил артиллерийский огонь исключительно на 4-м бастионе. Канонада была страшная.

Солдатские батальоны, что составляли резерв, были отправлены в город, остальные помещены в блиндажи. На Язоновском редуте начался пожар. Туда бросился караул во главе с Конаржевским. Его встретил весь в копоти лейтенант Лазарев.

Горел блиндаж рядом с его батареей. «Ну вот, опять мы с тобой встретились!» –  крикнул он Конаржевскому. Под непрекращающимися неприятельскими выстрелами офицеры, солдаты и матросы тушили землей огонь, разбрасывали горящие части.

Когда уставший, покрытый сажей Конаржевский вернулся на бастион, то узнал, что погиб лейтенант Львов. Ему оторвало обе ноги. Последние его слова были: «Наградите моих комендоров».

Ту ночь Конаржевский продремал у пушки. Все ждали атаки противника.

Однако как только загорелась заря, французы пошли на штурм 1-го, 2-го бастиона и Малахова кургана. Следом англичане атаковали 3-Й бастион. Но уже через шесть часов по всей оборонительной линии атака была отбита, победа русских не подлежала сомнению.

Два месяца после сражения 6 июня войска противника не предпринимали ни штурмов, ни общей бомбардировки Севастополя.

Отказавшись от повторения решающей атаки на  они  сосредоточили все усилия на продолжении осадных работ и минной войне. Русские начали противоминную войну и вели ее достаточно успешно.

Командование коалиционных сил видя, что 4-й бастион просто так не взять, поручило французским инженерам взорвать его минами, прокладываемыми под землей.

Неприятель долгой и усердной работой создал под 4-м бастионом сеть минных «колодцев». Но искусство русских инженеров и саперов во главе с капитаном Мельниковым свело к нулю эту страшную для русских работу.

Инженер Мельников повел встречную минную галерею против французских работ и уничтожил неприятеля внезапным взрывом. Предварительно он пригласил всех желающих полюбоваться зрелищем.

Конаржевский в числе любопытных также пристроился у бруствера. Неожиданно для всех дрогнула под ногами почва и с оглушительным треском поднялась вверх масса земли вместе с дымом в виде гигантского черного снопа, образовав на том месте воронку.

На бастион посыпались камни, а близ воронки упало три трупа французских минеров. Этот взрыв сразу уничтожил все французские минные галереи, и теперь надо было снова начинать трудную и опасную работу, на что Французы долго уже не отваживались.

Эти активные контрминные работы у 4-го бастиона не позволили противнику приблизиться ни на шаг к русским укреплениям, несмотря на ограниченное пространство – всего лишь около 100 метров.

28 июня на Малаховом кургане вражеская пуля смертельно ранила адмирала Нахимова, фактически являвшегося руководителем, душой обороны Севастополя. 30 июня Павел Степанович скончался. Это была тяжелая утрата для севастопольцев.

Но оборона города продолжалась. В конце июля Конаржевского вызвал к себе начальник 2-го отделения оборонительной линии.

–  Хочу вам поручить новое дело, лейтенант, –  сказал генерал Шульц. –  Для укрепления 4-го бастиона решено по правому и левому флангу поставить несколько новых батарей. Вам поручается строить батарею на правом скате лощины, отделяющей 4-й и 5-й бастионы, между Язоновским и Чесменским редутами.

Через несколько дней Конаржевский, взяв рабочую команду и назначенных комендоров, приступил к строительству батареи.

Две недели под его руководством и при его непосредственном участии люди насыпали бруствер, прорезали амбразуры, ставили туры, таскали орудия и боеприпасы. Потом они устраивали артиллерийский погреб, рыли землянки и блиндажи.

Вскоре батарея Конаржевского была готова. В начале августа борьба под палящими лучами солнца, при большом недостатке питьевой воды была неимоверно тягостна. Снарядов становилось мало, и их приходилось экономно тратить.

На ураганный огонь вражеских мортир приходилось отвечать редкими выстрелами. Количество моряков, являвшихся ядром обороны Севастополя, с каждым днем таяло. Теперь уже у многих орудий стояли солдаты.

4 августа русские сухопутные войска потерпели поражение в сражении на Черной речке. А на следующий день, 5 августа, противник начал пятое общее бомбардирование города. Рано утром залп неприятельских батарей потряс воздух, а потом учащенный артиллерийский огонь прокатился по всей оборонительной линии. Русские ответили ускоренной пальбой со всех орудий.

Разыгралась чудовищная картина: не было слышно грома 1000 орудий, он слился в один протяжный вой, временами покрываемый треском лопнувшей вблизи бомбы.

Пороховой дым заслонял солнечный свет. Свист ядер и пронзительный визг пуль, бороздивших воздух по всем направлениям, в соединении с фонтанами камней, земли и песка, вздымаемыми падавшими и разрывающимися снарядами, образовали страшную сумятицу, в которой царствовали мрак, смерть и разрушение.

Но смерть, в какие бы чудовищные формы она ни была облечена, не смущала защитников Севастополя.

Матросы, солдаты и офицеры с хладнокровием и беззаботностью людей, уже отрешившихся от всего земного, трудились около орудий, отвечая на вражеские выстрелы своими выстрелами.

Батарея Конаржевского стреляла метко, заставив замолчать огневую точку противника. Сам лейтенант был контужен, но не ушел с боевого поста. Спустя два дня он был представлен к ордену Святого Владимира 4-й степени.

9 августа бомбардировка закончилась, однако только формально, так как противник и после нее ежедневно продолжал обстрел Севастополя. Эта бомбардировка по силе разрушения достигла максимума. Теперь уже в городе не оставалось ни одного мирного уголка.

Везде по улицам валялись снаряды, осколки, обломки сооружений; дома были пробиты, крыши, углы и карнизы от них отвалились; многие здания полностью сгорели. Непосредственно у бастионов все дома были разрушены и оставлены жителями.

24 августа обычный, повседневный обстрел Севастополя перерос в очередную общую бомбардировку. Количество орудий, принимавших участие в этой дуэли, достигло с обеих сторон максимума.

По сравнению с предыдущими бомбардировками следствием этой, последней, явилось такое разрушение русских позиций, которое уже невозможно было исправить.

Канонада велась с самых близких дистанций, подступы врага доходили почти до рвов севастопольских укреплений и чуть ли не касались их.

26 августа лейтенант Конаржевский был дважды ранен в ноги и, несмотря на протесты, доставлен в лазарет на Северной стороне. А 27 августа после артиллерийской подготовки неприятельские войска перешли в наступление на оборонительную линию Севастополя одновременно в нескольких пунктах.

Однако к вечеру после шести вражеских штурмов все севастопольские укрепления, кроме Малахова кургана, прочно находились в руках защитников города, а земля перед ними была так густо усеяна трупами французов и англичан, как это не наблюдалось даже 6 июня, в день кровавого общего поражения коалиционных сил.

И тем не менее русское командование приняло решение оставить южную сторону, так как дальнейшее нахождение в ней севастопольского гарнизона означало колоссальные ежедневные потери.

Поэтому вечером 27 августа русские войска в полном порядке организованно начали переход на Северную сторону по мосту, который был подготовлен еще к 15 августа.

В течение трех дней были затоплены оставшиеся корабли, а все укрепления южной стороны взорваны. С оставлением южной стороны города закончилась героическая оборона Севастополя, продолжавшаяся 349 дней.

После оказания первой помощи в лазарете Конаржевский был направлен на лечение в Санкт-Петербург. За последние боевые действия он получил орден Святого Станислава 2-й степени с мечами.

К исходу 1855 года обе воюющие стороны были истощены продолжительной войной. В январе 1856 года открылся Парижский конгресс для выработки условий мира, а в марте того же года мирный договор был подписан.

Наиболее тяжелым условием Парижского трактата являлись пункты о «нейтрализации» Черного моря, что означало запрещение для России иметь здесь военный флот.

После войны Конаржевский плавал на различных судах в Балтийском море. Перешел на корвете «Зубр» в Николаев и оттуда на корабле «Синоп» обратно в Кронштадт. В 1860-1863 годах участвовал в переходе на Тихий океан с винтовым корветом «Калевала». Плавал у берегов Китая и оттуда, командуя винтовым клипером «Наездник», возвратился в Кронштадт. Впоследствии командовал различными кораблями Балтийского флота, в том числе броненосным фрегатом «Адмирал Спиридов». В 1883 году был назначен командиром 4-го флотского экипажа, откуда в 1887 году был уволен со службы в чине контр-адмирала.

Кроме орденов за Севастополь, Конаржевский был награжден орденом Анны 2-й степени с мечами, Георгиевским крестом за службу на Кавказе и орденом Владимира 3-й степени.

Умер Станислав Адамович Конаржевский в начале XX века.

Цит. по: Чудов В. Честь превыше смерти. Минск, 2014.

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Загрузка...