Наполеоновский губернатор Витебска маркиз де Пасторе о белорусах (1812)

Наполеоновский губернатор Витебска маркиз де Пасторе о белорусах (1812)

Амедей-Давид де Пасторе

Маркиз Амедей-Давид де Пасторе (1791-1857) – молодой аристократ, блестящий интеллектуал, служивший Наполеону, был назначен Бонапартом французским гражданским интендантом Белоруссии и губернатором Витебщины. Он оставил интересные записки, в которых помимо прочего, описывает и население белорусских земель, оказавшихся в 1812 году под властью наполеоновской администрации.

Цит. по: Записки маркиза Пасторэ. Витебск, 1912. с. 4-7.

…Их теперешний характер, о котором, быть может, мне будет позволено еще поговорить, происходит от некоторых местных условий. От наибогатейшего князя до самого темного раба – всё порабощено в Литве и Белоруссии; правительство столь же деспотично, как азиатское, оно приводит в трепет всех ему подвластных, и те магнаты, которые считают свое состояние в 8 или 10 тысяч крестьян, соперничают друг перед другом в низости и самоунижении, чтобы не набросить на себя тень при дворе, одновременно их опасающемся и угнетающем; вокруг толпятся дворяне меньшей знати (которых поляки называют околичной шляхтой), жадные паразиты и корыстные льстецы, живущие на их счет, сопровождающие их в костел, на прогулке, служащие им партнерами в играх и весь день с ними курящие и одинаково мыслящие.
Большинство из этих мелких дворян владеет некоторым количеством земли или вернее — некоторым числом крестьян, так как состояния оцениваются по числу крепостных, и о человеке говорят, что у него шестьдесят, сто, тысяча, десять тысяч, сто тысяч рублей дохода: в эти числа никогда не входят женщины, которые в здешнем крае никогда в расчет на принимаются.
Вслед за шляхтой околичной идут мещане и купцы: но купцы эти все евреи или русские, в исчисление они входят только по отдельному счету и ни в каком случае не считаются частью народа. Прибегающий к их услугам дворянин смотрин на них свысока, обманывает их отдаваемых подрядах, лишает их прибыли, не платя за покупки, отгоняет их палками, когда они беспокоят его своими справедливыми требованиями, и видя и кофеем, восхищаясь принесенным платьем, либо музыкальным инструментом, или доставленным, он только выражает удивление, как это можно быть купцом и что еще существует профессия именуемая торговлей.
За ними идут крестьяне; нет нужды мне описывать их положение. Достаточно, кажется, сказать, что все, что ставили в упрек колонистам под небом Америки, может быть применено и к польским помещикам: прикрепление к земле: обязанность посвятить господам часть времени; необходимость заручиться согласием господ для вступления в брак; запрещение жениться на женщине из другого поместья; так как ребенок являлся бы утраченным для владельца этого поместья, а на детей смотрят, как на прирост от скота; наказания налагаемые по его приказанию, без права жалобы и без пощады; новое поприще, налагаемое на людей, поседевших в своем ремесле; которых уводят от семьи и избы, чтобы сделать из них солдат или матросов: все это встречается в ледяном климате Белоруссии.
Следует однако по справедливости признать, что часть помещиков, либо по естественному чувству, либо, вероятнее, из расчета своих же выгод, несколько заботится о своих крестьянах: обычай установил между ними некоторое негласное соглашение; я уже говорил, что в этой стране состояние измеряется числом рабов, в не количеством земли; каждый крестьянин, оцененный примерно в десять франков годового дохода, может обрабатывать только некоторую площадь земли; для этого он нуждается в таких-то орудиях: в сохе, в волахе, в хате, в одной или в паре лошадей и в нескольких подводах, — и дело господина – его всем этим снабдить. Если он этого не сделает, крестьянин не двинется, не работает, но образует семьи и ждет спокойно смерти; жизнь для него не настолько привлекательна, чтобы он ею особенно дорожил, а ему хорошо известно, что смерть его не выгодна помещику. Этим дано в его руках мщение, и при желании он этим пользуется.
Эта иерархия рабов, это принижение гражданственности (ordre social) – грустное зрелище; что всего грустней, это – приниженность (degradation) человека; отсутствие бодрости духа (courage moral) и энергии у дворян, чести и честности у евреев, торговцев и у мещан, просвещенности (intelligence) и естественных привязанностей (affections naturelles) у крестьян.
Без сомнения, часто встречаешь между ними исключения, но эти исключения тем более дают понять отличие между большинством этих людей севера и обитателями умеренных климатов. Обычаи – в одно время и причины и последствия этих больших отличий, обычаи этой страны, действительно, не мало замечательны. Желаете ли знать времяпровождение богатого дворянина этой страны? В городе он, лишь только встанет с постели, принимает нескольких человек своих крестьян, стоящих на коленях и бьющих челом с какими-нибудь жалкими просьбами, либо скромными подношениями; он курит, завтракает, его одевают и лакеи в ливреях провожают его в костёл, с посещения которого он начинает развозить свою скуку; гуляет за тем по улицам; если он женат, то к часу дня возвращается домой к обеду, если же холост – отправляется обедать к знакомым; таков здешний обычай: у холостого нет собственного хозяйства, и он раз навсегда без зова обедает в знакомых домах, и часто видишь, что ко времени принятия пищи неожиданно являются пять-шесть человек и садятся за стол; никаких прибавок в этом случае не делают: обыкновенно подается кислый суп, сделанный из пива и сыра, гусь начиненный яблоками, варенная баранина, квашенная капуста и особенно яблоки, приготовленные на сто ладов. От двух часов дня все отдыхают, а с четырех часов начинаются взаимные визиты. Мужчина входит, целует хозяйке руку, а хозяин в плечо и садится; ему тотчас приносят яблоки и сладкий миндаль, которые съедаются всеми присутствующими, причем кожа с яблок и скорлупок прямо бросается на пол; дамы сидят особо и разговаривают, тогда как мужчины садятся за карты и ведут огромную игру; к шести часам приносят чай, снова едят и снова садятся за игру; в девять вечера подается ужин, и гости, явившиеся с четырех или пяти часов, обыкновенно остаются ужинать; после ужина все расходятся. Тогда начинается другая сцена, не менее забавная: семьи обыкновенно живут в одном доме и все, за исключением хозяев дома, ложатся вместе, как придется, на полу, на стульях, на диванах и так проводят ночь.
Раз как то ночью я возвращался с рекогносцировки за городом и мне надо было передать приказание одному из главных местных начальников; привязываю лошадь во дворе и иду в дом. В первых сенях, величиною в девять или десять квадратных футов, на двух столах лежали две служанки и под ними на полу два крестьянина; в следующей за сенями столовой 4 или 5 полуголых слуг спали на овчинах; далее в гостиной племянница хозяина дома с двумя подругами расположились спать на диване не более 10 фут длиною; вхожу в спальню и нахожу на полу двух братьев, укутанных в олень шкуры, возле двух огромных кроватей, на которых лежали их жены; в ногах каждой из кроватей лежало по горничной, а третий брат тоже на полу у печки; 5 человек детей, из которых двое грудных, с их кормилицами и няньками теснились в следующей небольшой комнате; надо еще себе представить полнейший беспорядок: на фортепьяно не доеденные блюда от ужина и грязные тарелки, в гостиной масса разбросанного платья, снятого мужчинами и женщинами, в другой комнате в беспорядке валялись бумаги, склянки с духами, книги, провизия, парадная одежда, — и тогда, пожалуй, будешь иметь понятие от усадьбы богатого польского помещика и о том впечатлении, которое мог получить, человек, привыкший к более мягким нравам и благородным обычаям.
Перейдем теперь к последнему классу населения. Жалкая и тяжкая жизнь крестьян внушает больше жалости, чем любопытства, и больше отвращения, чем жалости. Не один раз мне пришлось проводить день или ночь в их хатах, следить за их обычаями и стараться говорить с ними на их языке, поэтому я попытаюсь о них сказать по собственным наблюдениям, а не с чужих слов.
Потребности у этих людей крайне ограничены. Дом зажиточного крестьянина больше вглубь, чем в длину, и состоит из трех комнат. В первой, обыкновенно направо от входа, сохраняются те запасы провизии на зиму, которые не зарываются в землю; во второй, служащей сенями и темной, помещаются домашния животныя либо выращиваемый приплод от них; под сенями имеется погреб или, вернее, яма, вырытая в земле и покрытая досками, в которой прячут овощи на зиму и боченки с крепкими напитками. В третьей комнате, наконец, налево от входа обычное жилье семьи и в ней находятся стол, скамья вдоль стен вокруг комнаты, два топорных шкапчика, подвешенных в углах и в которых находятся переносные медные божницы, служащие фетишами этому роду дикарей, пук сосновых лучин, служащих для освещения, несколько глиняных горшков и наконец огромная печь во всю высоту комнаты, служащая одновременно и для печения хлеба, варки пищи, и одром для спанья; весь дым из нея распространяется густым туманом по комнате и выходит в три или четыре отверстия, в квадратный фут величиною, нарочно проделанные под потолком в станах комнаты. Вот и вся обстановка часто многочисленной семьи. Хата выстроена их толстых, неотесанных бревен, наложенных одно над другим; между ними вмазывается глина со мхом, плохо мешающая проникнуть наружному холоду.
Человек, живущий в хате, низок ростом, некрасив, но крепкого сложения; летом он ходит в рубашке, в портках и сверху носит род грубого холщевого кафтана, подпоясанного веревкой; зимою он вместо холста носит одежду из белой шерстяной материи (serge blanchatre), изготовляемой в Лифляндии и в Украине, а сверх нее грубо выделанную овчину; жена его одета почти также и отличается от него только большей слабостью и быть может даже более некрасивым, отталкивающим типом; у обоих голова покрыта шапкой, соответствующей остальной одежде; оба они, за исключением больших праздников, когда женщины иногда надевают сапоги, обуты в лаптях, сплетенных из древесной коры, в роде тех корзин, которые у нас употребляются для перевозки некоторых товаров, и у обоих ноги окутаны широкими полосами холста и туго обвязаны веревками, так что от колен до ступни нога представляется одной толщины и, следовательно, уродлива; в таком виде они работают на поле, в том же виде живут дома и спят вместе на печи. Редко они расстаются со своей одеждой, пока она совсем не износится в лохмотья, и крайняя нечистоплотность служит одной из причин столь частой у них заразной болезни.
Легко себе представить, что у таких существ крайне ограниченное число мыслей. Поэтому эти мысли очень стойки и как-бы врожденны; у них нет нежных чувств привязанности, один только инстинкт выгоды и потребность в суеверии повсеместно среди них наблюдается.
Не думаю, чтобы религия приносила утешение этим наполовину дикарям, они ее недостаточно понимают; но она им служит занятием, ставит их, до некоторой степени, в отношения с Существом, совмещающих оба мировыя начала (les met dans use sorte de rapport aves un etre gui renferme les deux principles), и хотя они Его не постигают, однако ему молятся, призывая другую власть, чем помещичью; по их понятиям, если только можно выразить этим словом глубокое сочетание их прозябания и их чувств, жить – это значит быть рабом, и в их глазах свобода и рабство разнятся только нравом помещика, т.е. будет ли он невзыскателен или жесток.

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Загрузка...