Витебский усмиритель декабристов: рассказ начальника артиллерии Сухозанета о событиях 14 (26) декабря...

Витебский усмиритель декабристов: рассказ начальника артиллерии Сухозанета о событиях 14 (26) декабря 1825 года

14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА,

разсказъ начальника артиллерии Сухозанета

Авторъ предлагаемаго разсказа генералъ-адъютантъ Иван Онуфрiевич Сухозанет род. 4-го июля 1788 г. въ дер. Весехъ, близъ г. Слуцка. Онъ происходилъ изъ небогатаго дворянскаго рода Витебской губернiи.
Предки его считались по дворянскимъ своимъ грамотамъ польскаго происхожденiя, но отецъ его, Онуфрiй, поселился въ Россiи и состоялъ въ русской службе; три его сына, уже будучи православными, были определены въ русскую артиллерiю.
Ограниченность состояния, при многочисленномъ семействе, побудило Онуфрiя Ивановича съ раннихъ летъ отдать старшаго сына своего Ивана на казенное воспитание. Поступивъ въ исходе 1800 г. въ артиллерiйскiй и инженерный (впосдедствiи 2-й кадетский) корпусъ и блестящимъ образомъ окончивъ тамъ курсъ наукъ, Иванъ Онуфриевичъ въ исходе 1803 г., произведен в подпоручики в инженерный корпусъ; за темъ въ 1804 г., перешелъ въ i-й артиллерiйскiй полкъ вошедшiй, при преобразовании артиллерии, въ составъ 6-й артиллерийской бригады.
Suhozanet_Ivan_Onufrievich
Военная карьера Ивана Онуфрiевича начинается съ прусской кампании 1807 г. Не вдаваясь въ подробности его боевой службы, достаточно сказать, что участiе его въ битвахъ ознаменовалось несколькими тяжкими ранами, полученными имъ на поляхъ сражешй. 2-го iюня 1807 г. ему поручено было прикрыть подступъ къ дер. Фридляндъ и онъ такъ увлекся личною отвагою, что замертво былъ вывесенъ съ поля сражения.
Далее, въ позднейшую эпоху, когда Наполеонъ выдерживалъ подъ Лейпцигомъ решительную борьбу, Сухозанетъ, уже въ чине генерала, сосредоточивъ ва одномъ пункте всю находящуюся на лицо русскую артиллерию, много содействовадъ поражению непрiятеля, поддержавъ удачную атаку легкой кавалерiи смертоноснымъ огнемъ своихъ орудий.
Заслуги его въ эту кампанию оценены были Александромъ I и союзными монархами. За распоряженiя свои въ день возмущения 14-го декабря 1825 г. Сухозанетъ получилъ званiе генералъ-адъютанта; осада Браилова въ 1828г. принесла ему орденъ 3-го класса св. Георгiя Победоносца, — вследъ за темъ, онъ получилъ въ 1830 г. ленту Александра Невскаго. Въ польскую кампанию 1831 г. подъ Гроховымъ Сухозанету оторвало правую ногу, ниже колена.
В 1832 г. мы застаемъ Сухозанета на новомъ поприще — военно-образовательномъ. Оставаясь несколько летъ въ должности главнаго директора Пажескаго, всехъ сухопутвыхъ кадетскихъ корпусовъ и Дворянскаго полка, онъ посвятилъ себя окончательно приготовлению и образованию полезныхъ офицеровъ для нашего возникавшаго еще тогда генеральнаго штаба, оставаясь директоромъ императорской военной академии съ самаго ея основания до преобразования ея на новыхъ началахъ, въ 1854 г.
Въ начале 1861 г. И.О.Сухозанетъ скончался отъ нервнаго удара. Предлагаемый разсказъ составляет отрывок, изъ записокъ покойнаго генерала и весьма обязательно сообщенъ его сыномъ А. И. Сухозанетомъ. — Ред.
***

…14 декабря 1825 г. при выходе от Николая Павловича начальники отдельных частей присягнули в главном штабе, Во время этой торжественной церемонии я сообщил полковнику Нестеровскому, что предоставляю своей личной заботой присягу 1-й гвардейской артиллерийской бригады.
Действительно, около 9-ти часов утра я туда отправился и дагналъ, близъ здания арсенала, генерала Нейдгардта. который обратился ко мне съ просьбою дозволить ему при этой церемонии присутствовать. Это домогательство, при тогдашнемъ настроении умовъ, предвещающем близость важныхъ событий, вызвало на лице моемъ улыбку; однако, я посадилъ любопытнаго генерала въ свою карету и мы помчались далее.
Войдя на казарменный дворъ, я поздоровался съ людьми и, скомандовавъ: смирно! счелъ нужнымъ высказать имъ следующее: „Ребята! слушайте со вниманием! я самъ внятно и ясно прочту вамъ присягу!» и прочелъ имъ известные оффициальныя приложения. Едва успелъ я дочитать последнее слово и восторженно воскликнуть: „Ура! императоръ Николай Павловичъ!» какъ этотъ возгласъ нодхваченъ былъ всеми шеренгами съ многократными, единодушными и радостными восклицаньями. Солдатъ воспламенить легко.
Обратившись къ священнику, я сказалъ ему: „батюшка, читайте молитву къ присяге, а поворотясь къ солдатамъ, добавилъ: „ребята, это—молитва!» После этого чтения еще разъ громкое ура было повторено целою массою голосовъ и затемъ все по одиночке подходили и прикладывались ко кресту и евангелию. Минута была торжественная, зрелище умилительное. Прощаясь со мною, генералъ Нейдгардтъ благодарилъ меня въ самыхъ теплыхъ выраженияхъ за удовольствие, ему доставленное, и прибавилъ: „вы везде мастеръ своего дела!» Мы разстались, ожидая еще известий изъ конной артиллерии и 2-й пешей бригады; я уехалъ тотчасъ же домой на свою квартиру, на углу Литейной улицы и Гагаринской набережной.
Не прошло и четверти часа, какъ посланный мною для наблюдения за присягою въ гвардейской конной артиллерии, адъютантъ мой. Ремезовъ (Впоследствии тайный советник Управляющий экспедицею заготовления государственных бумагъ – прим. авт.) вбежалъ въ мою комнату бледный, смущенный, со всеми признаками самаго сильнаго душевнаго волненения, и едва мог высказать: „Ваше превосходительство! конная артиллерия взбунтовалась, не присягает! Офицеры разбежались!»—„Не тревожьтесь, сказал я ему,— отправляйтесь к генералу Воинову (командовавшему гвардейским корпусом – прим. авт.); а если вамъ вовсе не удастся его отыскать, то представьтесь прямо государю и доложите о том, что вы видели: а обо мне скажите, что я буду там, где мне быть должно».
Мы вместе сбежали съ лестницы: хотя мол карета была уже заложена, но такъ какъ она стояла на конюшенномъ дворе, несколько отдалеяномъ отъ моего подъезда, то я бросился въ первые попавшиеся мне сани и поскакалъ въ казармы гвардейской конной артиллерии. Первымъ словомъ моимъ при входе было: «Ура, императоръ Николай Павловичь!» и единодушное, решительное повторение этого возгласа всеми присутствующими чинами послужило достаточнымъ доказательствомъ полнаго сознания долга и уничтоженнаго заблуждения.
Людей я нашелъ въ порядке, только лица некоторыхъ изъ нихъ носили еще следы какого-то недоумения. Веселые взгляды солдатъ, ихъ спокойное, хладнокровное обращение, убедили меня въ томъ. что приндиаъ безпрекословнаго повиновения начальству въ этой части возстановленъ.
Искренняя моя радость этому возвращению къ долгу присяги была такъ велика, что я добавилъ: „Поздравляю васъ, ребята, съ повымъ императоромъ!»—„Рады стараться!» отвечали они и крикъ: „ура! императоръ Николай Павловичъ!» еще разъ повторился. Тогда я скомандовалъ по взводно, по старшинству, стройся! и обыкновенный шумъ, неизбежный при передвижеши людей, со словомъ смирно! мгновенно прекратился. Это новое построение, введенное и изобретенное мною, употреблялъ я постоянно при инспекторскихъ смотрахъ и нахожу его весьма полезнымъ и удобоприменимымъ, когда желаешь удержать въ рядахъ безусловную тишину и нравственный порядокъ.
Я обязанъ сознаться, что приведение къ повиновению людей въ эту трудную, решительную минуту принадлежитъ не мне, а полковнику Гербелю (покойный гевералъ-адъютантъ и начальникъ драгунской дивизий – прим. авт.). капитану Пистолькорсу (Впосдледствии генерал-маиоръ – прим. авт.) и штабъ-капитану графу Кушелеву (Впоследствий свиты его величества генералъ-майоръ, состоящей при его превосходительстве генералъ-фельдцейхмейстере – прим. авт.).
Прочие офицеры этой части неизвестно куда скрылись. Я приказали немедленно снаружи, у каждаго входа, поставить двухъ фейерверкеровъ, въ виде часовыхъ, внушивъ имъ строго, не впускать никого безъ предварительнаго мне о томъ доклада. Вследствие этого распоряжения, все возвращавшиеся офицеры арестовывались и являлись передъ людьми уже наказанными за одну только мысль, что при тогдашней обстановке и неурядице можно было какой-нибудь безпорядокъ затеять.
Замечательно то обстоятельство, что въ этотъ промежутокъ времени заезжалъ и хотелъ войдти адъютантъ генерала Бистрома, князь Оболенский; но когда ему объявили, что его не впустятъ безъ доклада генералу Сухозанету, то онъ, севъ обратно въ сани, ускакалъ стремглавъ. Между темъ порядокъ еще надежнее устанавливался. Арестовавъ виновныхъ офицеровъ, я послалъ ихъ сабли къ коменданту, а самъ отправился къ государю доложить обо всемъ происшедшемъ.
Государь вышелъ ко мне съ лицемъ серьезнымъ, но спокойнымъ; и когда я, вкратце изложивъ ходъ событий, разсказалъ, что нарушенный порядокъ возстановленъ, что виновные арестованы и сабли ихъ отосланы къ коменданту, то государь сказалъ: „возвратите имъ сабли; я не хочу знать кто они»; но добавихъ весьма грознымъ тономъ, возвышая голосъ, „но ты отвечаешь мне за все головою».
Я возвратился поспешно въ конную артиллерии; хотя холодъ былъ умеренный, но я весь продрогъ; въ казармахъ, не смотря на то, что я засталъ совершенный порядокъ, людей еще не распускали, потому что поджидали священника для присяги. После прочтения оной, когда люди стали прикладываться къ евангелию, мы были осчастливлены прибытиемъ великаго князя Михаила Павловича. Это последнне всехъ насъ восхитило; солдаты убедились, что въ нихъ хотели только поколебать долгъ законнаго повиновения. Ласковое обращение великаго князя съ нижними чинами, то добродушие, которое постоянно его отличало, благотворно действовали на всехъ; но это было не на долго.
Неожиданно прибылъ адъютантъ его высочества Н. М. Толстой (ныне генералъ-адъютантъ и директоръ чесменской военной богадельни – прим. авт.) и сказалъ несколько словъ шопотомъ великому князю. Его высочество вышелъ съ нимъ изъ коридора въ помещение нижнихъ чиновъ, дверь была заперта, и вследъ за темъ его высочество насъ оставилъ, высказавъ мне весьма ласково: „Пожалуйста, Иванъ Онуфриевичъ, приводите все къ концу, въ строгомъ порядке; я не могу да мне и не нужно здесь долее оставаться! Прощайте!» Тогда мы, касательно этого внезапнаго отъезда, оставались въ полномъ недоумении; но впоследствии узнали, что въ ту минуту получено было известие о томъ, что взбунтовалась часть московскаго полка.
Еще продолжали спокойно прикладываться къ евангелию; хотя государь императоръ приказалъ отдать сабли арестованнымъ офицерамъ, мне удалось испросить дозволение его высочества, чтобы, до возвращения моего изъ дворца отъ молебна, оставить ихъ подъ арестомъ, каждаго отдельно, въ солдатскихъ помещенияхъ, какъ мною первоначально сделано распоряжение.
Въ такомъ положении оставилъ я конную артиллерию, а самъ поехалъ домой переодеться и везти приятное известие во дворецъ къ молебну; но противъ преображенскаго госпиталя остановилъ меня генеральнаго штаба полковникъ князь Андрей Михайловичъ Голицынъ, со словами: «Известно ли вамъ, любезный генералъ, о главномъ возмущениии? Графъ Милорадовичъ смертельно раненъ на Сенатской площади; кавалерия безуспешно аттаковала мятежниковъ!».
Я тотчасъ отправилъ сидевшаго со мною адъютанта въ казармы конной артиллерии, приказавъ ему молчать о возмущении, но пригласить полковника Гербеля, чтобы онъ безвыходно оставался въ казармахъ до моего изъ дворца возвращения; а самъ поскакалъ домой.
Камердинеръ, ожидавшей меня на крыльце, не далъ мне подъехать, а закричалъ: „Дежурный генералъ приезжалъ къ вамъ отъ государя и отправился въ 1-ю бригаду!» Тогда я понялъ, что известие, сообщенное мне княземъ Голицынымъ, была страшная истина; приказавъ вести одну верховую лошадь вследъ за мною, а другую — направить тотчасъ ко дворцу, я самъ устремился въ 1-ю бригаду.
Дворъ я нашелъ пустымъ; подчасокъ сказалъ мне, что генералъ Потаповъ находится въ дежурной комнате, куда я тотчасъ побежалъ. Потаповъ въ волнении ходилъ по комнате, и когда я спросилъ его: «зачемъ онъ присланъ?» онъ какъ бы очнулся: «все взбунтовалось, генералъ; государь требуетъ артиллерию!».
Я бросился на конюшню; тамъ все уже было въ движеши; я лично распорядился, чтобы первыя 4 орудия роты его высочества скорее запрягались и самъ повелъ ихъ, приказавъ полковнику Нестеровскому такимъ же порядкомъ отправлять, черезъ цепной мостъ, по 4 орудия ко дворцу.
Адъютанта же Философова послалъ прямо въ лабораторию затемъ, чтобы привезти хотя несколько зарядовъ прямо ко дворцу, для чего захватить извощиковъ, хотя бы силою; зарядные же ящики полковникъ Нестеровский долженъ былъ позднее доставить. На Литейной встретилъ я свою верховую лошадь, скомандовалъ: на орудия садись! и пустилъ лошадь въ полный галопъ.
Черезъ цепной мостъ изъ предосторожности провелъ орудия шагомъ, а миновавъ оный, опять орудия помчались съ посаженной прислугой, мимо дома Апраксиной и павловскихъ казармъ. Въ этомъ месте встретилъ я Нейдгардта, выезжавшаго изъ Миллионной; подъехав къ нему, я спросилъ, куда онъ едетъ? на что онъ весьма невнятно мне что-то пробормоталъ.
За нимъ заметилъ я безпорядочную толпу солдатъ, бегущихъ въ разсыпную изъ Мраморнаго переулка. „А это что?», спросилъ я. „Это бунтующие гренадеры», отвечалъ мне Нейдгардтъ и ускакалъ далее.
Между тем артиллерия приблизилась; я скомандовалъ: „шагомъ, слезай, стой, равняйсь! ребята оправьтесь! по дворцу надобно идти въ порядке!» Подъ этимъ предлогомъ пропустилъ я толпу бунтовщиковъ мимо себя и отсталъ отъ нихъ. Потомъ, подтвердивъ, чтобы все шли на своихъ местахъ, стройно и весело, скомандовалъ: вольнымъ шагомъ, маршъ!
Толпа лейбъ-гренадеръ находилась въ то время не более, какъ въ 300 шагахъ; я подъехалъ къ ней и, заметивъ несколькихъ офицеровъ, шедшихъ неохотно въ замке, за этимъ сбориниемъ, сказалъ имъ: „теперь, господа, более чем когда-нибудь, должно офицерамъ быть впереди к на своихъ местахъ!» (кажется мне, что тутъ находился полковникъ Стюрлеръ, но удостоверить не могу).
Во время моего медленнаго движения по Миллионной, остальные 2 дивизиона роты его высочества къ намъ примкнули. Когда мы вышли на Дворцовую площадь, бунтъ былъ въ полномъ разгаре; испуганное духовенство въ саняхъ мчалось вдоль но Адмиралтейской площади.
Выстроивъ дивизионы, сомкнув колонну, я приказалъ полковнику Апрелеву строго наблюдать за людьми, которые видели, что толпа лейбъ-гренадеръ потянулась длинною кишкою вдоль бульвара къ сенату; самъ же я сталъ искать государя. Обскакивая толпу мятежниковъ, мне попался Пановъ, бежавший во главе колонны гренадеръ. Я закричалъ этимъ людямъ: «страмитесь, ребята; идете за этой рожей».
Близъ Вознесенскаго проспекта, засталъ я государя и спросилъ его приказания. Государь весьма хладнокровно сказал: „выстройтесь поперек площади». Я былъ душевно радъ, видя спокойствие его лица; но мною овладелъ страхъ, когда я заметилъ, что он въехал в середину, перерезывая путь бегущимъ лейбъ-гренадерамъ, и громко восклйкнулъ: „стой, ребята! куда вы идете?» Самоотвержению юнаго Государя нельзя было не восхищаться; тутъ выказалось явное покровительство Всевышняго!
Бунтовщики не только могли выстрелить, но даже пронзить его! И что же? они обходили лошадь спереди и сзади и, потупивъ глаза, следовали далее. Выезжая изъ этой безпорядочной толпы, государь еще разъ повернулся къ ней лицомъ и, какъ бы съ прискорбиемъ, сказалъ: „они меня не слушаютъ» и направился ко дворцу, а я выстроилъ батарею правымъ флангомъ къ бульвару, а левымъ — къ Невскому проспекту, такъ что последния два орудия могли бы, повернувшись, действовать вдоль Невскаго.
Снявъ съ передковъ, я громко скомандовал: „Батарея! орудия заряжай, съ зарядомъ—жай!» Это произвело заметное на всехъ окружающихъ впечатление. Вследъ затемъ государь очутился передъ фронтомъ, поздоровался съ людьми; я подъехалъ къ нему и, нагнувшись, весьма тихо сказалъ: „орудия заряжены, но безъ зарядовъ; черезъ несколько минутъ заряды будутъ!»—„Ты мне доложишь», — былъ ответъ государя, действительно, въ скорости
Философовъ привезъ людей съ зарядами на извощикахъ. Я немедленно донесъ государю, что орудия заряжены уже картечью. „Хорошо», отвечалъ онъ, съ тою важною осанкою, которая какъ бы перелилась въ него отъ покойнаго императора Александра I.
Многолюдство беспрестанно увеличивалось на Адмиралтейской площади, но тутъ не было никакого волнения. Присутствие государя, безпрестанно проезжавшего верхомъ, спокойно, съ величественнымъ видомъ, какъ бы передавалось,— все ходили безъ страха, но въ недоумении, ожидая, чемъ это все кончится.
Между темъ на Сенатской площади, шумъ, доказывающей брожение мятежническихъ умовъ, усиливался: толпа разночинцевъ сильно волновалась позади колоннъ; пьяные представляли какъ бы видъ шумнаго базара — все это я хорошо виделъ, въехавши верхомъ на бульваръ.
Тутъ чувство безукоризненно исполненнаго долга и резко отличающаяся исправность вверенной мне части, разогнавъ во мне мрачную скорбь, которою съ утра я былъ проникнутъ, породили во мне мысль ехать къ государю съ предложением; я пустился вдоль площади и нагналъ государя противъ часовъ дворца (где теперь монументъ императору Александру I).
Государь ехалъ шагомъ; я подскакалъ къ нему съ правой стороны и въ торопяхъ сказалъ: „Ваше высочество! прикажите пушкамъ очистить Сенатскую площадь!»
Я не окончилъ фразы, которая должна была объяснить причину сего предложения, какъ государь, по первому моему слову, остановился, взглянулъ на меня съ такимъ строгимъ негодованиемъ, что у меня языкъ оцепенелъ; съ темъ вместе, онъ повернулъ свою лошадь на лево — прочь отъ меня. Это меня поразило и сконфузило такъ, что я даже и теперь, какъ бы во сне, это вижу.
Я поехалъ шагомъ къ орудиямъ. Еще более убитый, нежели какъ былъ после моего доклада о конной артиллерш, думалъ, неужели титулъ ,Ваше высочество ошибкою произнесенный, могъ его огорчить. Но вскоре, увидевъ его издали опять, спокойно едущаго, обращающегося ласково со всеми, я думалъ вероятнее, что предложение кровопролития могло ему не понравиться. Эта мысль меня несколько ободрила, хотя не успокоила. Я за-видовалъ участи Милорадовича.
Грусть повлекла меня опять на бульваръ, откуда я хорошо виделъ еще увеличивающееся волнение и передъ колоннами особенно же, позади ихъ колоннъ. 2 часа уже пробило на Адмиралтейской башне; я еще стоялъ долго. На мой взглядъ беда возрастала; я думалъ, что ежели до ночи это не кончится, то мятежъ можетъ сделаться опаснымъ.
Это дало мне решимость опять искать государя; „но уже буду говорить по-русски», думалъ я, и настигъ его почти противъ воротъ дежурнаго генерала. „Государь! сумерки уже близки, а толпа бунтовщиковъ увеличивается. Темнота въ этомъ положении опасна!» (достоверно не утверждаю, но мне помнится, что я выразилъ желание быть посланнымъ къ мятежникамъ).
Государь, не останавливаясь, ехалъ шагомъ и не отвечалъ мне ни слова; но лицо его не изменилось — онъ, казалось, какъ бы взвешивалъ обстоятельства; я опасался, но не сконфузился. Спустя около 4 часа, я получилъ приказание государя подвести орудия противъ мятежниковъ. Тогда я взялъ 4 легкихъ орудия съ поручикомъ Бакунинымъ, и сделавъ „левое плечо впередъ» у самаго угла бульвара, поставилъ лидо въ лицо противъ колонны мятежниковъ, сняв съ передковъ.
Въ это время государь, стоявший тутъ же верхомъ, у досчатаго забора, не совсемъ даже закрытый отъ мятежниковъ, подозвалъ меня и послалъ сказать имъ последнее слово пощады. Я погналъ лошадь въ галопъ, въехалъ въ колонну мятежниковъ, которые держали ружья у ноги и раздались передо мною. „Ребята! сказалъ я, пушки передъ вами; но государь милостивъ, не хочетъ знать именъ вашихъ и надеется, что вы образумитесь — онъ жалеетъ васъ».
Все солдаты потупили глаза и впечатление было заметно; но несколько фраковъ и мундировъ начали, сближаясь, произносить поругания. „Сухозанетъ, разве ты привезъ конституцию?» — „Я присланъ съ пощадою, а не для переговоровъ», — и съ этимъ словомъ порывисто обернулъ лошадь; бунтовщики отскочили и я, давъ шпоры, выскочилъ.
Съ султана моего перья посыпались; но мне кажется, что по мне были сделаны выстрелы изъ пистолетовъ не солдатскте, потому что солдаты находились тогда въ заметномъ смущении.
Государь, какъ выше сказано, былъ тутъ же; все происходило въ глазахъ его. Я подъехалъ и сказалъ: „Ваше величество! сумасбродные кричатъ: конституция!» Государь пожалъ плечами и скомандовалъ: „пальба орудиями по порядку!» На этомъ месте всего было сделано 4 выстрела картечью, одинъ за однимъ, прямо въ колонны, — орудия наводить не было надобности, разстояние было слишкомъ близкое.
Между темъ, у мятежниковъ сделалось большое волнение; при первомъ выстреле они стрелять начали, но действие испуга было явное— все ихъ выстрелы были вверхъ.
dekabristi
Масса обернулась и побежала, а по третьему выстрелу на месте уже никого не осталось, кроме техъ, которые уже не вставали; но таковыхъ было немного: на столь близкое разстояние картечь, разсыпаясь, не была смертоносна, а оставила только много пятенъ на стенахъ сената и частныхъ домовъ, находившихся на теперешнемъ месте св. синода.
Между темъ 1-я легкая, а за нею и 2-я батарейныя батареи пришли на площадь и стали въ резервъ. Несколько легкихъ орудий отправилось съ полковникомъ Статковскимъ въ обходъ къ великому князю Михаилу Павловичу. Государь уехалъ во дворецъ, не желая видеть этого плачевнаго зрелища; а я, придвинувъ орудия къ углу сената, виделъ, смеха и жалости достойное, бегство толпы вдоль Английской набережной.
Некоторые стремглавъ бросались черезъ парапетъ въ Неву, куда они падали въ глубокий снегъ, какъ на перину, а многие даже не вставали. Я приказалъ заряженнымъ орудиямъ картечью выстрелить вверхъ, а потомъ, для страха, сделалъ по одному выстрелу съ каждаго орудия ядрами, также вверхъ, вдоль Невы, приказавъ наводить левее горнаго корпуса. Этимъ действие артиллерш совершенно окончилось.
Узнавъ, что мятежники скрылись въ доме графини Лаваль, я вбежалъ въ нижние комнаты, где полковник Арбузовъ остановилъ меня словами: «ваше превосходительство, не ходите! ихъ тамъ множество»; я, однако, побежалъ далее по корридору, мне тогда еще неизвестному
Темнота заставила меня вернуться, чтобы дать приказаше тотчасъ поставить отъ пехоты сильный караулъ у входа и объяснить, кажется, Арбузову, что полезно было бы у каждаго изъ домовъ Английской набережной поставить часовыхъ, а также и въ Галерной, соединивъ ихъ промежуточными караулами. Затемъ я добавилъ: „это до артиллерии не касается, но доложите своимъ начальникамъ; этимъ, кажется мне, надо бы распорядиться»,
Самъ я тотчасъ поскакалъ во дворецъ, где уже разъезжались после молебна. Къ ночи все войска и при нихъ артиллертя стали бивуаками у огней: пешая артиллерия почти вся вокругъ дворца, только два орудия поставлены у Аничкова моста; конная же артиллерия пошла на Васильевский Островъ и примкнула къ кавалерии. Всю ночь объезжалъ я войска, солдаты были очень веселы; они понимали, что свой долгъ по присяге исполнили.
Пролежавъ съ ними всю ночь на снегу, для примера, что весьма ободрило и самихъ офицеровъ, я передъ разсветомъ, въ начале 7-го часа, пошелъ въ комнаты государя и вместе съ генералъ-адъютантами пилъ чай, въ одной зале, когда вошелъ, бледный, разстроенный полковникъ князь Трубецкой (сопровождаемый не помню кемъ) и прямо былъ введенъ въ кабинетъ государя. Оттуда онъ вышелъ уже арестованнымъ, безъ шпаги, и тогда все узнали, что онъ былъ участникомъ въ заговоре.
Около 9-ти часовъ утра, 15-го декабря, императоръ выехалъ къ войскамъ; въ весьма милостивыхъ выраженияхъ благодарилъ артиллерию и, подозвавъ меня, объявилъ, что назначаетъ меня генералъ-адъютантомъ; сделалъ въ краткихъ словахъ какъ бы перечень моей службы покойному его брату, добавилъ уверенность, что и ему буду служить такимъ же образомъ. Въ эту незабвенную для меня минуту, я еще просилъ себе одной милости въ которой онъ мне не только не отказалъ, но самымъ великодушнымъ ответомъ совершенно меня успокоилъ и осчастливилъ.
Государь, объехавъ все войска при радостныхъ крикахъ „ура!» приказалъ ихъ распустить. Темъ все и кончилось.
Иванъ Сухозанетъ.
Сообщ. А. И. Сухозанетъ.

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Загрузка...