Славянская Мать Тереза

Славянская Мать Тереза

12

В самолете Ту-154, потерпевшим крушение при выполнении планового перелета с аэродрома Адлера в Сирию, погибла глава благотворительного фонда “Справедливая помощь” Елизавета Глинка, известная как Доктор Лиза.

Елизавета Петровна Глинка  — врач-реаниматолог, специалист в области паллиативной медицины, исполнительный директор фонда «Справедливая помощь». Член Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека. В 1999 году основала первый хоспис при Онкологической больнице Киева. Член правления Фонда помощи хосписам «Вера». В 2010 году Елизавета Глинка осуществляла от своего имени сбор материальной помощи в пользу пострадавших от лесных пожаров. В 2012-ом Глинкой и её фондом был организован сбор вещей для пострадавших от наводнения в Крымске. С началом вооружённого конфликта на востоке Украины оказывала помощь людям, проживающим на территориях ДНР и ЛНР. Начиная с 2015-го Елизавета Глинка неоднократно посещала территорию Сирии с гуманитарными миссиями — занималась доставкой и распределением лекарств, организацией оказания медицинской помощи гражданскому населению Сирии. В 2016 году Елизавета Глинка стала Лауреатом Государственной премии России.

Подобного рода справками, с перечислением регалий, должностей, званий сегодня мало кого удивишь. В век глобальных информационных возможностей, изобилия разного рода политтехнологов, способных даже из ничтожества лепить грандиозную «фигуру»,  люди к такого рода деятелям относятся с подозрением. Но Доктор Лиза действительно была уникальной Личностью, и как сегодня уже многие поняли, — славянской Матерью Терезой.

Мы не будем рассказывать о её подвижнической, гуманитарной деятельности, которая в наше циничное время действительно кажется необыкновенной. Мы представим только несколько её «Писем о любви и людях», размещенных на сайте «Православие и мир». Не поленитесь, прочтите. И вы познакомитесь действительно с умным, открытым и честным, тонко чувствующим наши души Человеком. Не хочется верить, что его больше нет на этом свете.

ui-55cd731d552ed3-03636417

Доктор Лиза: Письма о любви и людях

Не бросит

Сегодня приняли больного – бомжа. Он жил на рынке, где когда заболел – могу только предполагать. Много пил, и неизвестно, как бы закончилась его жизнь, если бы на этот самый рынок не пришёл его РОДНОЙ брат, с которым они не виделись 15 почти лет. Здоровый брат узнал его, забрал к себе домой(живёт в Святошино – а это район хосписа). Отмыл как мог, вытрезвил, обследовал в онкоцентре (рак лёгкого с распадом)и прописал у себя дома.

Положила в хоспис. Была уверена, что бросит, как многих у меня бросают. Взяла на заметку на похороны (Слава Богу место есть).

Брат приходит каждый день. Сказал, что похоронит сам.

Может быть ничего особенного в этом нет, но меня тронуло такое отношение.

Характер у него, конечно, специфический. Но у нас ему нравится.

К чему я это – наверно мне надо лучше думать о людях.

* * *

Единственный оксигенатор постепенно сдыхает. Поток кислорода не регулируется, из 14 больных трое нуждаются в кислороде( хоть и не продлит им жизнь , но успокоит). В Украине не купить.

Раймонда

Их у меня в хосписе было трое. Мама Елена и двое детей. Елене – чуть больше сорока. Рак шейки матки.

Детям – погодкам – 20 и 23.

Они всё время в палате с умирающей мамой. Сын возил её гулять на коляске и уходил из хосписа поздно ночью. Дочка приходила утром, потом бежала на занятия – и снова в хоспис.

Я почему-то не воспринимаю Елену одну – она слилась со своими детьми – или они с нею. Дети похожи на птичек. Наверное, про таких говорят «инфантильные». Что- то в них присутствует от совсем маленьких детей. Наверное, то как они разговаривали с мамой, как радовались тому, что ей удалось самостоятельно посидеть несколько минут.

О диагнозе и прогнозе знали. Видно, что не верят или надеются на чудо. А чуда не было. В данном случае не было.

Отца нет, есть бабушка. Её я не видела – она лежала в другой больнице. Дети имеют гуманитарное образование (девочка ещё учится) а мальчик – мальчик у нас балерон. Он танцует в театре оперы и балета. Почему – то эти дети вызывали у меня щемящее чувство жалости. Они говорят «Спасибо» и здороваются со всеми посетителями, открывают и закрывают двери всем, кто проходит в хоспис до или после них. Они всегда со всем соглашаются и никогда ничего не просят.

Я знаю, что они нуждаются, но они никогда ни о чём не просили. Они привыкли к тому, что на Украине не принято пока у нас помогать тем, кому помочь уже нельзя.

Мы – хосписные – потерпели поражение в борьбе. И с болезнью, и с существованием . С этим стерпелись не только я, но и мои больные. Правда.

Удалось мне привести к ним в палату очень богатого человека, который выразил желание помочь самым – самым. . . Это трудный выбор. Привела к ним. Скажу честно, сказала ей, что «ради детей попроси, он сделает».

На мой вопрос :

– Леночка, чего бы Вы хотели попросить от господина Н. ?, – она ответила

– Мой мальчик танцует «Раймонду» 28 числа. Обязательно посмотрите. . . Вам понравится.

PS. Я вот не могу этого забыть никак.

Надежда

Год назад давала интервью на киевском ТВ. Какой- то новостной канал. Запись была в самом хосписе, больные видели съёмочную группу и тем же вечером собирались обязательно посмотреть новости.

Я, зная об этом, на достаточно прямой вопрос молоденького корреспондента :» А правда, что ВСЕ Ваши больные умрут?» ответила, что все мы умрём когда- нибудь, в том числе и больные моего хосписа. Потом представила себе реакцию больных и близких и прибавила, откровенно соврав, что в хосписе всегда будет один больной, который поправится. Ну не удержалась, бывает.

На следующий день во время обхода – в каждой палате – слышала одну и ту же фразу:

«Елизавета Петровна, мы Вас вчера видели, Вы же обо мне сказали, правда?. . . Я сразу понял(а). «

Действительно, надежда умирает последней.

Йося

Йося (Иосиф) Б. Благодаря этому мальчику 10 лет я открыла детскую палату. Три полных года назад, примерно в это же время в ординаторскую пришла женщина и встала на колени.

« Нас выписали из госпиталя в Израиле летом. Мы думали, что все закончилось, но рак вернулся. Положите моего мальчика. Моего Йосю. Нам некуда больше идти. «

Иосиф Б. 10 лет. Рак яичка. ст. 4. клин. группа 4.

У меня не было места для него. Не было детской палаты вообще. Я до сих пор помню глаза и голос это матери. Как- то оправдывалась перед нею, не помню. Она стояла на коленях. Не плакала, а повторяла «Возьмите моего Йосю».

« Я возьму его, как только освободится койка. «

Это последнее, что я ей сказала. Койка освободилась к утру. Но маленький Йося умер и переводить было уже некого.

Мы освободили две палаты. Сделали просторную большую детскую, которой вот будет уже три года. Сделали за месяц. И приказы подписались сами собой, и мебель нашлась.

Вот только я все время вспоминаю Иосифа и его маму на коленях. И мне больно, от того, что я не смогла им помочь.

Сегодня я получила перевод из Израиля. «На детей хосписа». Это маленький Йося мне помогает. Мне так кажется.

Материнское вечернее

Укладываю спать младшего. Под подушкой нашла написанный от руки плакат. Кривыми такими буквами.

ХОСПИС ОТНИМАЕТ РОДИТЕЛЕЙ.

К моему отъезду в Москву приготовил.

Он прав.

Не обезболили

Девочка, о которой писала здесь.

Два часа назад. Ушла тяжело, с болями и одышкой.

Родственники не разрешили обезболить этого ребенка.

Хоронить её семье не на что совсем.

Последнее продали для того, чтобы вывезти её в Казахстан к «народному целителю, который лечил энергией солнца».

Господи, прости нас всех.

Новенькие

Больных много. В этот приезд, слава Богу, не было детей. Мальчик 18 лет, направленный в хоспис, так как отказывался от лечения, согласился на ампутацию. Уговорили, наверное. Помоги им Господи.

9 палата – Люба, 42 лет, красивая, с косой буквально до колена – я только читала про такие косы – поступила в хоспис из реанимации. Больна три недели. Жалобы – на увеличение живота. Сделали ультразвук – а в животе свободная жидкость – асцит. Взяли на пробную – раскрыли и зашили обратно.

Огромная опухоль желудка, с распадом и метастазами.

Ни болей, ни жалоб не было. Она даже не поняла, что смертельно больна. Все спрашивала , что же такое с ней случилось. С ней все время сидел муж, держал её за руку, наклонив голову и глядя куда – то вниз – а на шее, вместе с крестом, висело Любино обручальное кольцо.

Он умерла почти мгновенно от профузного кровотечения в семь утра.

В 1 палате – под мирским именем лежит монахиня Марфа – а я её называла Александрой Федосеевной. Удивительной доброты женщина. Поддерживает больных молитвами. Лежит с Мариной, той самой, что хочет дожить до дня рождения.

2 палата – бомжиха. Вера. Верка – певица. Не знаю, почему так прозвали. Рак груди с распадом. Домой просится.

Сейчас Великий Пост. Кто может помяните их в молитвах. И помогите, если сможете.

Матери больных

Я пишу о всех матерях, которые бывают у меня. Возраст их детей – от пятидесяти до младенцев.

До поступления в лечении их детей испробовано все. Доступное и недоступное. Операции, химии, облучения, изотопы, антитела – список длинный. Перечень проведенного лечения одновременно характеризует и достижения нашей медицины, и наше бессилие перед смертью.

Маленькая бумажка, подписанная тремя докторами – направление в хоспис.

Они приходят тихо, держа на руках или за руку своих детей. Смотрят в глаза и спрашивают, были ли в моей практике чудеса. Говорят совсем мало, не едят вообще, спят урывками и ставят свечки в храме хосписа.

Утром моя ординаторская напоминает приемную какого- нибудь депутата – посетители с просьбами помочь, купить, положить, дообследовать или отпустить в отпуск. Только матери хосписных больных никогда и ни о чем для себя не просят.

Эта единственные люди, за которых и я не умею просить. Время от времени мне приходится кидать клич о тех, с кем не справляюсь. О помощи матерям – не могу. Я не знаю, какими словами воспользоваться.

Взрослым детям они поют колыбельные, которые пели когда их дети были маленькими. Когда матери поют, они раскачиваются в такт незатейливой песенки, как будто качают ребенка на руках.

С маленькими они слиты настолько воедино, что говорят «мы поели, поспали, пописали. . . «

«Не плачь, мама!» или «не плачьте мамо!»

Так просят их дети, если видят на глазах слезы. Они вытирают слезы и больше при детях не плачут.

Ни у одной матери я не видела истерики. Наверное, чтобы не закричать, они закрывают рот рукой, когда выслушивают от нас неутешительные прогнозы.

После смерти ребенка у них откуда- то находятся силы на оформление бесконечного количества бумаг и похороны.

Я помню одну мать, чей сын умер и она хотела заполнить стандартное заявление с просьбой не делать вскрытие.

Она написала под диктовку слова «Прошу не вскрывать тело моего сына. . « и сказала:

– Доктор, а ведь это уму непостижимо, что я пишу. . . .

Они приносят в хоспис фото своих детей, потом, после сорока дней.

Подписывают сзади – Елизавете Петровне от мамы Инночки, Коленьки, Игоря.

Это они, матери, попросили меня обязательно разбить цветник в память их детей. Когда будет достороено новое здание. Если оно будет достроено. . .

Карасики

Самуил Аркадьевич Карасик и Фира(Эсфирь)Карасик. Одесситы, Бог знает как оказавшиеся к старости в Киеве. В хоспис он привез её на коляске, тщательно осмотрел все комнаты и выбрал ту, что светлее, но гораздо меньше других палат.

– Фира любит солнце. Вы знаете какое было солнце в Одессе ? – Карасик задирал голову и смотрел на меня, щуря хитрые глаза, – Нет Вы не знаете, доктор. Потому что тут не такого солнца, в вашем Киеве.

– Шмуль, не забивай баки доктору, – вступала Фира, – она нас таки не возьмет сюда.

После этого следовала перебранка двух стариков, и вставить слово было практически невозможно.

Оглядевшись, Карасик объявил, что завтра они переезжают.

– В смысле, госпитализируетесь?, – поправила я.

– Пе – ре – ез – жа – ем, доктор. Карасики теперь будут жить здесь, у вас.

Наутро перед глазами санитарки стоял Карасик в шляпе и галстуке, и Фира в инвалидной коляске, державшая на коленях канарейку в маленькой клетке.

– Это наша девочка, она не будет мешать.

Санитар из приемного молча нёс связку книг, коробку из под обуви чешской фирмы «Цебо», на которой было написано от руки ФОТО , рулон туалетной бумаги и аккордеон.

– Мы насовсем. Вот и привезли всё, чтобы не ездить по сто раз.

– Послушайте, Карасик, насовсем не получится.

– А! Доктор, я не маленький мальчик. Отстаньте.

Так и переселились. Фира не выходила из палаты, по вечерам мы слышали как они подолгу разговаривали, смеялись или ругались между собой.

Карасик , в отличие от жены, выходил в город, и рвал на клумбах больницы цветы, которые потом дарил своей Фире, заливая ей про то, как купил их на рынке. Но цветы, понятное дело, были не такие , как в Одессе.

Общаясь с ними, я поняла, что Одесса – это такой недостижимый рай, в котором все лучше, чем где – нибудь на земле. Селедка, баклажанная икра, погода, цветы, женщины. И даже евреи. Евреи в Одессе – настоящие. Про Киев молчал.

Один раз, они спросили меня – «А Вы еврейка, доктор? « Получив отрицательный ответ – хором сказали «Ах, как жалко, а ведь неплохая женщина. «

Потихоньку от меня Карасик бегал по консультантам, убеждая взять Фиру на химиотерапию, плакал и скандалил там. А потом мне звонили и просили забрать Карасика обратно, так как он не давал спокойно работать.

Карасик возвращался, прятал глаза и говорил, что попал в другое отделение, перепутав этажи. Он регулярно перепутывал второй этаж с седьмым, потому что не верил, что Фира умирает. И очень хотел её спасти, принося разным врачам заключение от последнего осмотра.

А вечером Фира играла на аккордеоне , а Карасик пел что- то на идиш.

А потом Фира умерла. Карасик забрал свои немногочисленные вещи. Канарейка живет у меня в хосписе. А его я встречаю иногда, когда езжу в Святошино на вызов.

Тритон

Был у меня лет пять назад пациент В. 45 лет. Благополучный, самодостаточный, очень богатый. У него была кличка Тритон. Так его звали между собой те, кто с ним работал.

В хоспис его привезли из за границы. Так уж сложились у него обстоятельства, что из самых близких остались только телохранитель и шофер. Жена с ним рассталась. Бывшие подчинённые по работе привозили документы на подпись, стараясь сохранять оптимизм при посещении. Уходили поспешно, тщательно закрывая за собой дверь в палату.

Телохранитель с шофером выполняли роль сиделок и вечерами, когда В. спал, рассказывали медсестрам о бывшей крутости и суперобеспеченности нашего теперь В.

Со мной отношения у него поначалу складывались странно. Он оценивал в чем я одета, будучи знатоком брендов и фирм. Вместо «Здравствуйте, доктор» он произносил «Колготки у Вас дорогие, я сразу вижу». Или « Часы у Вас правильные». В смысле, марка часов.

Еду он заказывал только из ресторана, спиртные напитки ему приносил все тот же телохранитель из «старых запасов». Он не хотел ни от кого зависеть, считая, и справедливо считая, скажу вам, что он всё может сам.

В палате все было его. Телевизор, белье, одежда, пеленки. Он не хотел ничего казенного. В общем, полное материальное благополучие. Вот только дома, где его ждут под конец жизни у него не оказалось.

Роскошный Мерседес стоял на приколе около хосписа, так и не понадобившись в последствии своему хозяину.

Он провел в хосписе пять полных месяцев. Был всем доволен, и, несмотря на расхожее заблуждение моего персонала о том, что «все богатые сволочи», полностью его опроверг.

Веселый, хорошо образованный, очень остроумный был человек. Он не допускал мыслей о смерти. Не спрашивал результатов обследования. Не говорил о будущем. Я с трудом узнала, что он вообще осведомлен о своем диагнозе.

Его раздражало, что в хосписе есть другие пациенты. Он мог потребовать осмотра и анализов в любое время дня и ночи, и был очень разочарован тем, что одной ночью меня вызвали ни к нему, а к буянящему соседу по палате, который ничего в жизни, по его меркам, не достиг. Он не хотел быть равным с другими. Он был уверен, что из хосписа он поедет в клинику в Германии.

За пять месяцев мы сильно подружились. И вот наступил момент, когда он не мог встать, и, так как говорить о выздоровлении уже не приходилось, я спросила его, чего он хочет именно сейчас.

Я ожидала услышать просьбу поправиться, съездить в Испанию, заказать редкое лекарство или привезти какого- нибудь консультанта. Цветы, виски, новый телефон, машина, сменить охрану и так далее. Его просьбы до этого дня не отличались разнообразием. Ну разве что по брендам и названиям вин.

А он попросил меня принести ему козлёнка. Маленького козленка с непробившимися рожками. Потому что оказалось, что В. вырос в деревне. И его растила мать, а отец умер очень рано. И единственным светлым воспоминанием для него был маленький козленок, с которым он играл в деревне, когда был мальчиком.

Козленка я ему принесла. Он обкакал мою ординаторскую и орал или блеял – не знаю как правильно сказать.

Зайдя в палату, санитарка сказала В. , что «сейчас будет сюрприз». Принесли козленка. Он был совсем маленьким, с не отвалившимся ещё пупочком. Его дал на прокат молочник. За 50 гривен. До вечера.

В. не мог встать и козленка положили в кровать.

Он обнял его и заплакал.

Впервые за пять месяцев.

Санек

В хоспис его привезла железнодорожная милиция. Окровавленный – сопротивлялся при «доставке», с огромной распадающейся опухолью слева на шее. В кармане держал газету со статьей обо мне. Статья эта, собственно и послужила причиной конфликта. Открылось кровотечение, кто- то пожаловался в милицию и гражданина Григорьева, 1958 года рождения, судимого, без определенного места жительства арестовали. В отделении он развернул газету и потребовал привезти его в хоспис.

«Петривна меня возьмет. Вот тут написано. Разойдитесь, сссуки!! « Ему не поверили, завязалась драка. Он их убедил. Привезли минуя приемное, сразу в палату.

Первая фраза, которую он мне сказал заключалась в том, что он убийца. В тональности «не нравится – не бери». Отсидел 15 лет за убийство отчима. После освобождения бомжевал.

В палате был один, но так как был человеком общественным, в ней только ночевал, часами просиживая в холле хосписа. Несмотря на то, что я разрешаю курить в палате, выходил на лестницу, без стука в ординаторскую никогда не входил, и за обедом или ужином приходил непосредственно к кухне, хотя еду больным сестры развозят по палатам. Ложку носил в кармане, вилкой не пользовался.

Говорил на фене, от него я получила не только сами блатные слова , но и их толкование. Даже органы имеют на блатном языке свое название. К примеру «репа»и «бубен», «макитра» – это голова, а «свекла» – это сердце. И то и другое у него болело. Я не спрашивала у него, как он попал в тюрьму. Он отчего- то решил рассказать сам. Спросила, не хочет ли он исповедоваться священнику.

– Поп у тебя, Петривна, хлипкий какой – то. Не внушает. Ну его в жопу. Да и забздеть может. Я не раскаиваюсь. Сволочь он(отчим) был редкая, беспредельщик. Мать в гроб уложил.

Вкуриваешь( понимаешь)?

Он сидел около церкви во время службы. Ставил свечки, когда никого не было рядом. Но от «попа» упрямо отворачивался.

Пришлось понять, а что мне оставалось делать.

– Хата у тебя грамотная, но к Пасхе я от тебя уйду. Свободы хочу.

Санёк был самым политизированным. Я уже писала о том, что о всех политических течениях на Украине узнала от него. Жить не мог без газет, буквально умоляя принести ему все, что можно читать. Читал медленно, очень внимательно, вставляя смешные комментарии, особенно по депутатам Верховной Рады. Хотя и в стороне от российской политики тоже не оставался. Жириновский был у него «бакланом». Тогдашнего премьер министра Украины величал «дешевым фраером», Януковича – «честный пацан», заседания – «гнилыми базарами» и «шоблами».

Санёк умер ночью, от кровотечения. Всё закончилось минут в пять. Он даже не успел испугаться.

В тумбочке нашли записную книжку и бумажную иконку Николая – чудотворца.

По той же записной книжке нашли и сокамерника, который не опустился после тюрьмы и едва сдерживал слёзы, забирая «Сашку» в последний путь. Он оплатил его похороны. Вот только не было места , где закопать его. Я купила землю на кладбище недалеко от Киева, где сейчас хороним хосписных бомжей и малоимущих, не имеющих своего места. На первой могиле хосписного кладбища стоит крест на котором написано «Александр Григорьев».

Его последним желанием было сфотографироваться «в натуре с тобой , Петривна и шобы висела это не на доске «Их разыскивает милиция», а где- нить ещё. Я тебя обниму, Петривна!»

Стасик

Совсем маленьким в 1945 году он подорвался на мине в Киеве. Ему оторвало стопу и пальцы на одной руке. Это все, что мне было известно о нем.

Судя по истории болезни, его сдали родственники в дом инвалидов. Оттуда я его и забрала для обезболивания.

Стасик не мог нормально разговаривать, среди многих отклонений у него было расстройство речи , называемое эхолалией.

То есть на вопрос «Больно?» – он отвечал «Больно. «

«Не болит?» – «Не болит. « Так и общались.

Новые слова он повторял по несколько раз.

«Ли- за . Лу- блю. Ма – шин- ки. Муль- ти- ки».

У него не было среднего настроения. Эмоции выражал или в смехе, или в плаче. И то и другое делал от всей души.

Стасик провел у нас три месяца. Он был обезболен, и так как катастрофически не хватало мест в хосписе, я выписала его обратно в дом инвалидов, оставив его на выездной службе.

Я считала его умственно отсталым, из таких, кому все равно где находится.

Он громко заплакал, когда санитары из дома инвалидов приехали забирать его.

Пришла в палату, объясняя, что он поедет домой, а мы будем приходить к нему в гости. Стасик уткнулся носом в стену и не ответил ничего. Даже не повторил, как делал раньше.

Когда его увозили, он закрыл лицо руками и не посмотрел на меня.

Наташа

Я писала истории болезни, когда позвонили из поликлиники и попросили принять ребенка четырех лет. Опухоль ствола мозга, кома.

Девочку на «Скорой» привезли мама и бабушка. Она была похожа на спящую фарфоровую куклу.

Локоны черных волос, аккуратно уложенные мамой на подушке, пухлые розовые щеки, длинные ресницы, кружевная рубашечка. Ангел.

Первые два дня мама не общалась ни со мной, ни с другим персоналом. Ни слова. Бабушка выходила из палаты только подогреть еду, которую привозили из дома.

Приезжал вечерами отец – черный от горя, он садился около кровати и долго держал Наташину руку в своей. Просидев так несколько часов, он уходил, не говоря ни слова. Они были как глухонемые, говорили только жестами и глазами.

В течение следующей недели мы немного привыкли к друг другу и потихоньку разговорились.

Наташина мама рассказала о благотворительной организации, которая нашла денег на операцию в Германии. От этой операции её отговаривали врачи – украинские нейрохирурги, но «организация» сказала, что это от зависти, и потому что в Украине таких операций не делают. Девочку отправили на лечение в Мюнхен. Автобусом. Ехали полтора суток.

Немецкий доктор, посмотрев снимки в операции отказал и сказал, что ничего сделать нельзя. Локализация и размер опухоли были такими, что никакими способами, ни гамма – ножом, ни другими многообещающими методами извлечь было нельзя. Мать спросила, зачем она приехала. Он не ответил. Благотворители также развели руками – не знали. . . Прошло два дня.

Наташа ослепла и перестала говорить. Правая ручка и ножка повисли плетью, она все больше и больше спала. Ребенка решено было отправить на Родину. От мэрии предоставили билет на самолет до Киева. Благотворители так и не появились.

«Когда самолет поднялся над городом и пролетал над большим полем, я хотела одного – чтобы всё это кончилось. Мне так хотелось, чтобы этот самолет упал и мы с Наташей умерли вместе. Но мы не упали. Теперь мы здесь. «

« Муж – Володя – порубил в доме все иконы. Он больше не верит в Бога. Попросите Вашего батюшку не заходить к нам. «

Володя тоже стал понемногу разговаривать с нами.

«Объясните мне одно – зачем все это? Почему моя дочь? Почему все вокруг такие гады, а? «

Он даже не говорил – он рычал. Медсестры его боялись.

Рано утром началось преагональное состояние. Вызвали отца с работы.

Он , как всегда, сел около кровати и взял её ручку в свою.

Когда стал меняться характер дыхания – отец заметался по палате, срывая с себя галстук и разрывая в кровь пальцы своих рук. Мать сидела не шевелясь.

Сестры испуганно позвали меня с другим доктором.

Владимир спросил –

«Это всё?» – таким голосом, что мне захотелось исчезнуть с лица земли.

Пересилив себя сказала

«Пока нет. Но Наташа умирает. «

«А мне что надо делать ?» – прохрипел он. Мать закрыла лицо руками.

Я спросила, не хотят ли они взять Наташу на руки.

Потеплевшим голосом он спросил : «А можно ?»

Усадила их на диван и передала им ребенка.

Они держали её последние десять минут. Мне казалось бесконечностью слушать её хрипы. Но чем реже дышала маленькая Наташа, тем спокойнее становился отец.

Это он сообщил « Всё. Она ушла», когда девочка перестала дышать.

«Разрешите мне подержать её ещё. « Они долго сидели , держа в руках девочку.

Потом осторожно переложил её в кроватку, поцеловал.

– Я не купил ей туфельки с камушками. Она очень хотела.

– Вы пойдете в магазин и купите ей сейчас.

– Пойду. Простите меня, ладно.

– Это Вы нас простите.

– Доктор, а дальше что?

Я не нашла что ответить.

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Загрузка...